Основан инокиней Маргаритой, дочерью симбирского негоцианта, неподалеку от Верхне-Спасо-Преображенского мужского монастыря на принадлежавших тому землях на реке Большой Иргиз. Монастырь стремительно стал одним из больших старообрядческих монастырей. Очень пострадал от пожара в 1798 году, но на щедрые пожертвования старообрядцев был стремительно восстановлен. Собственной церкви не имел, для служб использовалась просторная древесная часовня. Повторно пострадал от пожара в 1837 году. После отказа насельниц обители принять единоверие императорским указом монастырь был закрыт, а постройки разобраны.
Содержание
1 Основание монастыря 2 Деятельность 3 Устройство монастыря 4 Монахини 5 Церковные службы 6 Нравственность 7 Последние годы обители 8 Примечания 9 ЛитератураОснование монастыря
Есть несколько версий о дате основания монастыря.
По версии исследователя саратовского старообрядчества Ивана Добротворского, монастырь был основан в 1762 году. По сведениям Николая Попова, годом основания монастыря следует считать 1765. Но Николай Соколов отмечает, что в 1765 году основательнице монастыря было бы всего 14 лет. Делая упор на составленную в 1827 году опись монастыря, он считает годом основания 1774, отмечая, что опись, вероятнее всего, составлялась со слов самой настоятельницы, которая была ещё живая в 1827 году.
Скит был основан инокиней Маргаритой, в миру Матроной, дочерью симбирского негоцианта 2-й гильдии Матвея Ильина, стриженной в монашки в Москве в старообрядческой часовне. Скит находился на землях Верхне-Спасо-Преображенского мужского монастыря неподалеку от современной деревни Преображенка и сначало именовался по имени основоположницы — Маргаритин скит.
При межевании земель Спасо-Преображенского монастыря в 1790 году было отмечено, что Покровский монастырь из их занимает до четырёх десятин под поселение да под огороды и бахчи десятин до пятнадцати и даже более.
Деятельность
В 1782 году Маргарита среди собственного скита на собранные от подаяния средства выстроила часовню во имя Покрова Пресвятой Богородицы. С сих пор скит стал называться по собственному престольному праздничку Покровским монастырём.
К этому времени мужские иргизские монастыри обрели всероссийскую известность и стали одним из ведущих центров старообрядчества в стране. И хотя дамские монастыри не стали такими же приметными для старообрядческой духовной жизни, да и им много перепало от славы и доходов мужских монастырей. Наименее чем за 10 лет с момента основания монастырь из плохоньких мазанок и врытых в землю хижин обзавёлся маленькими, но незапятнанными домами с тёсовыми и соломенными крышами. Они размещались в форме буковкы П вокруг площади, на которой стояла часовня. Четвёртая сторона площади выходила на озеро Калач.
Первой настоятельницей стала основоположница обители Маргарита. На этом посту её сменила инокиня Евпраксия, которая, но, управляла недолго, ей на замену пришла старица Митродора (в миру Мария Ильина), близкая родственника и, может быть, даже младшая сестра Маргариты. Позже настоятельницей была вольская купчиха Надежда Алаева.
К началу XIX века в монастыре проживало около 200 человек: приблизительно 80 монахинь и 120 послушниц.
Устройство монастыря
Иргизские дамские монастыри в отличие от мужских не придерживались общежительного принципа. Монастырь состоял из нескольких общин, связанных единством иноческого устава и подчинением настоятельнице. Любая такая община возглавлялась безбедной инокиней, которая содержала при для себя в качестве евангельских дочерей более бедных инокинь и белиц. Члены таковой общины зависели только от таковой евангельской мамы и настоятельницы монастыря, не будучи никак не связанными с евангельскими матерями иных общин.
Всякая новопостриженная должна была выбрать для себя евангельскую мама и внести определённую сумму, обычно более 100 рублей, в пользу постригающей и общины. Если у евангельской мамы не было свободного помещения в кельях, то за счёт новоприбывшей строилась новенькая. Общемонастырскими числились только большая крестовая келья настоятельницы да часовни. При каждой келье имелся дворик с хозяйственными постройками, при неких также имелся садик.
Из числа общинных матерей выбиралось 12 соборных стариц, заурядно посреди тех, у кого было больше евангельских дочерей, это служило специфичной рекомендацией их плюсы. Число евангельских дочерей и послушниц для каждой общинной мамы колебалось от 2-3 до 20, причём больше всего их имела настоятельница.
Общинная мама в отношении собственных евангельских дочерей воспользовалась правом первого наказания: могла ставить на поклоны, давать «в повиновение» трудные работы, за большие провинности, по согласованию с настоятельницей, могла вообщем отослать из монастыря. Потому что общей трапезы не было, то общинной мамы приходилось хлопотать о пропитании собственной общины. Источником средств были личный труд и подаяния. Не имея собственной земли, скитницы не могли заниматься земледелием, потому они обратились к огородничеству, которое смогли сделать прекрасно. Отсутствие земли накладывало ограничения и на скотоводство, у каждой общины и настоятельницы было только по 1-2 лошадки и несколько скотин, правда неплохой породы.
Большая часть занималось рукоделием, шили бельё по заказам старообрядцев, вязали чулки, пряли, ткали. В 1820-х годах стараниями настоятельницы Надежды в монастыре развилось шитьё золотом, серебром и шёлком плащаниц и церковных одежд, также отделка образов фольгой, каменьями, жемчугом и бисером . Монахини подрабатывали также в примыкающих селениях: на сенокосе, прополке, жатве, ловили рыбу в Иргизе и озёрах — этим в большей степени занимались белицы, под надзором стариц. Самыми доходными заработками было чтение по домам богатых раскольников заупокойных канонов и псалтыря, за что можно было выручить от 50 до 300 рублей зависимо от продолжительности поминовения. Подаяния с миру принимались и средствами и запасами. На сборы прогуливались по очереди, а иногда и по желанию, с благословения настоятельницы. Ещё одной возможностью поддержать общину было выполнение работ в мужских монастырях: шить инокам бельё и одежку, мыть перед праздничками полы и стенки в церквях и настоятельской келье, ухаживать за монастырскими садами и палисадникам.
Монахини
Проживали в монастыре инокини и белицы, при этом в числе инокинь было много схимниц.
Одежку инокини составлял сарафан, поверх которого надевалось нечто схожее на халатик с небольшим стоячим воротником из чёрной материи. У шейки повязывалась круглая переливка, как у монахов, с красноватой выпушкой по борту либо 1-го цвета с пелеринкой — так именуемая мантия. Не считая того надевалась круглая шапочка без околыша, пошитая из узкой чёрной материи. Сзади она соединялась с круглым, короче первого, воротником с чёрной оторочкой, к нему был прикреплён нагрудник, в виде светской манишки без сборов. Все эти три соединённые вещи назывались «апостольником» и полагались к ношению повсевременно. Не считая того, на головах инокинь были чёрные платки, завязывающиеся под подбородком, края платка, идущие по плечам и кругом шейки, по круглому воротнику, должны были быть распущены. Лица запирались чёрным покрывалось, так именуемой «наметкой». Белицы придерживались 1-го цвета и покрывали головы чёрными либо тёмными платками
Церковные службы
Церковные службы в монастыре шли несколько другим порядком, чем в мужском. Иеромонахи и священники, присылаемые из монастырей, совершали богослужение только по огромным праздничкам. В обыденные деньки их подменяли уставщицы, по очереди отправлявшие службы при часовне. При всем этом Евангелие всегда читала настоятельница лично. В будние деньки общинные мамы нередко высылали службы в собственных «крестовых» кельях. Литургий по отсутствию алтаря в часовне не совершалось.
Панихиды и поминовения усопших совершали сами инокини, нередко они же и погребали собственных сестёр без священников, которые отпевали усопших заочно.
Нравственность
Одним из сложных и не решённых в историографии вопросов является вопрос нравственности жителей старообрядческого монастыря. В части источников отмечается, что жизнь насельниц монастыря была далека от аскетичной, что вопреки монашескому положению в обители присутствовали и дебоширство, и разврат.
Иеромонах Арсений писал: «Незаконные связи монахов с монахинями и обычное их совместно пребывание не поставляли в постыдную жизнь; всякие празднички монахини и послушницы бывают в мужском монастыре под предлогом богомолья. И позволяют для себя ночевать в кельях общих с монахами, а клирошанки — у клиросских и угощались пьянством в безмерной степени, а позже монахи с клиросскими, напротив, в женском монастыре без всякого зазора и деньком и ночкой. Многие монахи были женаты и имели собственных жен в монастырях».
В сборнике сочинений бывшего саратовского епископа Иакова (Вечеркова) «О расколе беглопоповицкой секты в Саратовской губернии» приводятся бессчетные примеры нарушений правил монашеской жизни. Так евангельские дочери уставщицы монастыря Анфисы удачно воспользовались её слабостью к вину, чтоб вне очереди получить предназначение в мужской монастырь «для трудов». И хотя она одних их без себя туда не отпускала, да и под её надзором было очень комфортно мыть полы у юных монахов, потому что она приходила в мужской монастырь «мертвецки пьяная» и иногда даже «валялась без чувств». В собственной докладной записке в Синод он также приводил бессчетные примеры нарушения монашеских обетов: настоятеля Верхнего Спасо-Преображенского мужского монастыря Силуана он винит в связи с девкой Александрой, живущей в Покровском монастыре в келье старицы Олимпиады столичной, инокиня монастыря Павлина Лавинская инкриминировалась в связи с иноком Иосафом, который фактически жил в её келье, повсевременно пьянствуя, инокиня Измарагда инкриминировалась в связи со священником Евдокимом Парфеньевым и пьянстве.
Но уже в конце XIX века отмечалась очевидная ненейтральность публикаций с схожими фактами, а именно статей Ивана Добротворского, ставших первоосновой для многих схожих утверждений:
«Тенденциозность — их основной недочет. Тенденциозная идея сквозит на каждой страничке, сквозит нецеремонно, как новенькая заплатка на старенькой одежке. Создателю во чтоб то ни стало охото обосновать, что в расколе — все было плохо, в православии — было хорошо»Современные исследователи истории иргизских монастырей в большей степени считают сведения о бессчетных прегрешениях монахов и монахинь преувеличением и частью антираскольничьей пропаганды, отмечая, что сведения об их возникают только в поздних источниках XIX века, причём изданных Синодальной церковью, и не подкрепляются архивными документами.
Последние годы обители
В 1827 году было настоятельницей было составлено описание монастыря и его имущества. К этому времени в обители было до 100 дворов, в каких находилось до двухсотен келий. Кельи были древесные, скрытые тесом и травой, дворы огорожены плетнём и досками. В древесной часовне хранилось икон и украшений на сумму до 10 тыщ рублей. Имелась колокольня с девятью колоколами. Проживало в обители около 700 монахинь и послушниц.
Приблизительно с 1826 года муниципальные, губернские и церковные власти начали новый шаг гонений на старообрядцев, сначала на иргизские монастыри, как их главный духовный центр. Покровскому монастырю не один раз предлагалось перейти в единоверие, но монахини всегда отвечали отказом.
Саратовский губернатор князь А. Б. Голицын в донесении в 1828 году писал, что дамские иргизские обители не имеют ничего схожего на монастыри, всюду «видимо совершенное безобразие». Он высчитал в монастыре 20 схимниц, 300 инокинь и 200 белиц, и отмечал, что схожее многолюдство в сочетании со свободным доступом к хоть какой келье «ясно образует, до какой степени допущен разврат в сих обиталищах, — разврат, толико нетерпимый в штатском состоянии и влекущий за собой губительные последствия». Вобщем, предстоящее правление Голицына никак не сказалось на монастыре.
Но уже в 1833 году министерство внутренних дел прислало на Иргиз бюрократа для особенных поручений Арсеньева для выработки плана ликвидирования тут раскола. Предложение Арсеньева включало в себя и полное упразднение дамских монастырей. Но губернию в это время возглавлял Ф. Переверзев, достаточно снисходительно относившийся к старообрядцам и вновь угроза миновала монастырь. Вопреки всем правительственным указам иеромонах Иларий даже постриг в монастыре 6 дам зимой 1833—1834 годов.
В 1837 году был обращён в единоверие Средне-Успенский монастырь: 13 инокинь из него были переселены в Покровский монастырь, другие отправлены на неизменное место проживания. В том же году пострадал и Покровский монастырь, правда пока не от властей, а от огня. 25 мая вспыхнул пожар, в каком было уничтожено до 50 дворов. Настоятельница Надежда (Алаева) обратилась к губернатору Бибикову за разрешением выстроить новые кельи, указывая, что пострадало до 130 человек, большей частью старенькых и безродных, которые оказались без крова. Губернатор, но, разрешил вернуть только настоятельскую стаю так, чтоб в ней можно было расположить до 30 престарелых инокинь, более же ничего не разрешил строить.
В 1839 году Бибиков предложил правительству ограничить число обитателей в Покровском монастыре только теми, кто был приписан к нему по восьмой ревизии. Скрытый комитет по расколу согласился с этим предложением, правда разрешив бросить в обители всех старше 60 лет. В это время в монастыре проживало 196 человек, в том числе 141 инокиня. Их их под требования подпало всего 57 человек. Ещё десяток безродных калек, которым больше некуда было податься, тоже решено было бросить при обители, а другие 129 человек были отправлены по местам неизменного жительства. Это было началом конца монастыря.
В том же 1839 году 28 ноября министр муниципальных имуществ Киселёв внёс в Скрытый комитет предложение совсем убить оба Верхних монастыря, обратив их обитателей в казённых фермеров, а излишние земли отписав в казну. Но вспоминая о катастрофических событиях 1837 года комитет не счёл вероятным принять такое решение немедленно. Правитель также оставил на журнальчике комитета свою резолюцию: «Соблюдать осторожность». Только спустя два года 27 апреля 1841 года было издан императорский указ, по которому следовало «…5. Покровский монастырь направить в единоверческий, возложив отправление служб и треб на священника Преображенского монастыря. 6. Всех неприемлющих единоверия инокинь разослать по их семействам, а бесприютных, престарелых и беспомощных поместить в особенной женской богадельне, на счёт монастырских доходов…».
Губернатор Фадеев, которому предписывалось приведение указа в действие, разработал кропотливый план по бесконфликтному воззванию обоих Верхних монастырей в единоверие. Всё проводилось в обстановке строжайшей секретности, даже многие конкретные участники воззвания не были посвящены в цель операции, оба монастыря были изолированы как от окружающих селений, так и друг от друга. После этого губернатор вошёл в монастырь, собрал инокинь и прочитал им императорский указ, настоятельница Надежда и монахини вновь отказались принять единоверие, тогда потаенно прибывший с губернатором настоятель единоверческого монастыря архимандрит Платон вошёл в часовню, где отслужил молебен и обрызгал часовню святой водой, тем лишив её всякой святости в очах старообрядцев. Монахини покорились, только прося губернатора о разрешении возвратиться к своим семьям. Аналогично был обращён и мужской монастырь. Губернатор, беря во внимание покорность монахинь, счёл вероятным стопроцентно сохранить за ними всё их наличествовавшее движимое имущество, изъяв только книжки, рукописные тетради и иноческое облачение
По приказанию исправника все монахини и белицы должны были удалиться из обители в течение трёх дней, распродав свои кельи и огороды лично либо через доверенных лиц. Скоро от монастыря осталась одна часовня, из которой иконы, ризница, книжки и маленькой пятипудовый колокол были перевезены в Преображенский монастырь. К 1851 году от монастыря не осталось ничего.
