Верхний Спасо-Преображенский монастырь

Состояниеотпатрулирована

Перейти к: навигация, поиск Монастырь Верхний Спасо-Преображенский монастырь Координаты монастыря: 52°02′51″ с. ш. 48°55′07″ в. д. / 52.04750° с. ш. 48.91861° в. д. / 52.04750; 48.91861 (G) (O) (Я)

Верхний Спасо-Преображенский монастырь (в предстоящем Верхне-Успенский мужской единоверческий 3 класса монастырь) — старообрядческий, а позже единоверческий мужской монастырь в округах городка Пугачёва Саратовской области, существовавший в XVIII—XX веках.

Был основан как старообрядческий, скоро стал всероссийским духовным центром старообрядчества, обладал большущими богатствами, сопоставимыми с наикрупнейшими православными монастырями. Посреди иных иргизских монастырей подольше всех сохранял независимость, но в 1841 году был насильно обращён в единоверческий. В таком качестве действовал до установления Русской власти в регионе, после этого был закрыт.

Содержание

1 Возникновение старообрядцев на Иргизе 2 История старообрядческой обители 2.1 Основание 2.2 Ранешние годы 2.3 Расцвет 2.4 Изгнание Сергия 2.5 Монастырь в эру Павла I и Александра I 2.6 Новые гонения 2.7 Приведение к единоверию 2.8 Последствия 3 Описание староверческого монастыря 3.1 Монастырская братия 3.2 Экономика монастыря 3.3 Монастырские характеры 3.4 Монастырская жизнь 4 Единоверческий монастырь 4.1 Закрытие монастыря 5 Имущество монастыря 5.1 Статистическое описание 5.2 Предстоящее развитие 6 Примечания 7 Литература 8 Ссылки

Возникновение старообрядцев на Иргизе

Округи рек Большой и Малый Иргиз уже с начала XVIII века становились местами поселения старообрядцев, невзирая на неизменные опасности нападений номадов. В 1727 году архиепископ Казанский Сильвестр докладывал Синоду, что «по реке Киргизе (Иргизу) из верховых городов и уездов живут раскольники, убегая от изыскания, с супругами и детками, многолюдно». Власти временами решали поиски таких поселенцев при помощи воинских отрядов, но, невзирая на подобные преследования, местность завлекала всё новых переселенцев. К 1760-м годам в районе проживало «более тыщи русских подданных». Появился ряд слобод.

Екатерина II

Правитель Пётр III практически сходу после воцарения выслал на рассмотрение в Сенат указ о дозволении всем старообрядцам, бежавшим ранее за границу, беспрепятственно ворачиваться в Россию с правом свободы исповедания. Г. Р. Державин подразумевал, что схожий указ появился под воздействием поданного Иваном Серебряковым, крестьянином 1-го из центров старообрядчества деревни Малыковки, проекта о заселении слабозаселённых мест по Иргизу переселенцами-старообрядцами из Польши. Екатерина II в декабре 1762 года подтвердила прежний указ, дополнительно пообещав переселенцам освобождение от податей на 6 лет и земляные наделы. Указ стал главным источником для колонизации Саратовского края в XVIII веке — согласно архиепископу Филарету, исключительно в 1763 году из польской слободы Ветки, бывшей длительное время старообрядческим центром, на Иргиз переселилось около 20 тыщ человек. Вкупе с переселенцами из Европы на Иргиз всекрете потянулись и переселенцы из внутренней Рф, которым иногда тоже удавалось получить земляные наделы.

Скоро в иргизских слободах появилось несколько старообрядческих монастырей, основанных выходцами из Польши.

История старообрядческой обители

Основание

Четкая дата основания монастыря не известна. Исследователи истории раскола в Саратовской губернии Иван Добротворский и Николай Соколов считают, что скит был основан в 1762 году. Тот же год указан в сборнике сочинений бывшего саратовского епископа Иакова (Вечеркова) «О расколе беглопоповицкой секты в Саратовской губернии» и в составленном в 1827 году «Статистическом описании монастырей».

Но ещё сначала XIX века саратовский губернатор Петр Беляков отмечал, что 1762 год как дата основания обители необоснованна, указывая, что императорский указ вышел только 14 декабря, и добраться из Польши до далённого Иргиза за оставшиеся две недели было просто нереально. Беляков соотносил время основания монастырей с серединой 1770-х годов, что косвенно подтверждается отсутствием иргизских монастырей в перечнях раскольников по губернии, плативших двойной оклад, в 1778 году. А потому что по указу Екатерины II освобождение от податей было выдано на 6 лет, то обители должны были быть основаны не ранее 1772 года.

Современный русский учёный С. П. Полозов считает, что обитель была базирована несколько позднее 1762 года, другой современный исследователь А. Наумлюк считает, что монастырь был основан в 1764 году, ему вторит и ещё один историк И. Полозова.

Основоположником считается выходец из польской слободы Ветка Исаакий с братией из 11 иноков и 14 бельцов. Они основались в красочном месте на левом берегу реки Иргиз, на полуострове меж рекой и озером Калач. При строительстве Исаакиев скит находился приблизительно в 8 милях от грядущего центра Николаевского уезда Мечетной слободы (сейчас Пугачёв).

Ранешние годы Проект фасада 1-го из корпусов Верхне-Спасо-Преображенского монастыря

Длительное время в монастыре сохранялось собственноручное завещание его основоположника Исаакия, в каком он уверял свою братию и будущих насельников монастыря соблюдать древнейшую веру, во всей строгости следовать требованиям нравственности и украшаться добродетелями — только при таком условии монастырь будет существовать длительно и крепко. Судя по всему, Исаакий был человеком образованным, глубоко религиозным, строго нравственным, от всей души верившим в правоту собственных убеждений, и старавшимся утвердить их и в душе подчинённой ему братии. Монахи вели строгую аскетичную жизнь, что снискало им почтение посреди местных старообрядцев. По переписи 1762—1765 годов скоро после основания в Исаакиевском скиту проживало уже 37 человек.

И хотя вначале скит особо не отличался от бессчетных подобных, разбросанных по Саратовской губернии, но насельники монастыря, посчитав, что свобода богослужения, данная им императорским указом, распространяется и на строительство часовен и храмов, занялись церковным строительством, что приметно прирастило воздействие обители на духовную жизнь в регионе. В 1764 году в обители была построена часовня во имя Покрова Пресвятой Богородицы. Митрополит Макарий в выдержавшем не одно издание труде «История российского раскола, известного под именованием старообрядства» писал, что 1-ая часовня появилась в монастыре только в 1770 году, но уже 21 июля 1768 года эта часовня дискуссировалась в отношении Священного Синода в Сенат, что позволяет считать его утверждение неверным. С сих пор началась активная общественная деятельность монастыря по окормлению старообрядческой паствы. Миряне интенсивно обращались в обитель за назиданиями и разъяснениями Писания, совершением обрядов, монастырь стал местным духовным центром, стремительно развиваясь. Молва о святости иргизских отшельников стремительно росла. Примерно в 1774 году неподалеку от мужской обители был основан дамский скит, потом оформившийся в Верхне-Покровский монастырь.

Расцвет

Эра расцвета монастыря неразрывно связана с именованием его второго настоятеля Сергия (Юршева).

Сергий был отпрыском столичного негоцианта, известного старообрядца и бежал от преследований в Польшу. В 1776 году Сергий пользовался указом Екатерины II о позволении раскольникам ворачиваться в Россию. При переходе границы он назвался русским уроженцем, типо не помнящим, где он родился и кем был привезён в Польшу.

В том же 1776 году Сергий появился в Исаакиевом скиту, где скоро приобрёл почтение посреди насельников монастыря, очевидно выделяясь из их как столичный уроженец и отпрыск известного раскольника ну и как человек трезвомыслящий, грамотный и начитанный. Вообщем в монастыре была большая нехватка образованных людей. Так в процессе восстания Пугачёва один из старцев гласил про грамотных людей в обители: «таковых в монастыре нет; набралось было человек 20, ну и те от команды сыщиков разбежались».

Уже спустя год после собственного возникновения Сергий играл очень важную роль в управлении монастырём. Исаакий даже выслал его в Москву для налаживания связей меж иргизскими и столичными старообрядцами. Из Москвы Сергий возвратился не один, он выпросил у Миши Калмыка, считавшегося в ту пору верховным папой поповщины, священноинока Иеронима для отправления треб, чтоб было очень нужно для всех старообрядцев Иргиза, где уже два года не было священников.

В 1780 году основоположник и настоятель скита Исаакий скончался. Перед гибелью он указал на Сергия как на собственного преемника, с чем братия и согласилась: конкретно с именованием Сергия, уже известного в старообрядческом мире как непоколебимый «адамант благочестия», они связывали свои надежды, и никто в обители не мог сравниться с ним в славе. Но Сергий с неохотой принял предложенный пост, отговариваясь юностью и неопытностью. Как искренними были его отговорки — непонятно, но всё-таки 3 мая 1780 года скитниками был составлен последующий документ:

Благоволением и Благостию Бога Отца Вседержителя…Собравшиеся мы вси, братия Верхне-Исакиева скита, для избрания настоятеля во свою обитель, и по всему общему братскому нашему совету избрали мы в собственном обществе в строители инока Сергия, на исправление всяких монастырских нужд, как духовных так и земных. А ему бы настоятелю, иноку Сергию, наипаче всего попечение иметь об общем молитвенном храме…, чтоб не был он скуден церковною службою… И нам бы всем братием, иже под рукою его пребывающим, во всем богоугодном деле безпрекословное повинение имети, а настоятелю бы с нами верно и отечески нас научати… Ему, настоятелю, никак бы никакого дела, которое до монастыря следующаго, собой не определяти, но в совете с собой имети казначея… А паче чаяния какое дело величавое случится, до всего монастыря и до всей братии касающееся, то всей бы братии на собрании дело то представляти и братски со смирением о случившемся деле советовати."

Не считая того, настоятелю предписывалось смотреть за выполнением монастырского устава согласно наставления Макария, митрополита столичного, чтоб «старцы у себя не имели и не пили хмельного и жаркого вина; чтобы не завелось в монастыре безобразие и от безобразия всякое худенькое дело делается, другими словами разорение святоотеческому и иноческому житию».

Сергий интенсивно принялся за выполнение наказа братии, он составил утомившись общежития, ввёл общую трапезу. Утомившись Сергия не известен историкам, но сохранился утомившись Нижне-Воскресенского монастыря, о котором понятно, что он сотворен по аналогии с уставом Верхне-Успенского:

Всеми силами пещись о братии. Иметь при для себя 12 человек из братии для совета, без которого не делать никаких дел. В церквах иметь кружку с подаяниями, которые идут только священникам. Если кто из братии станет виноватым, то его подкармливать, воли не лишать, а наказывать только по определению с советом. Все суммы подношений поступают к настоятелю, но шнуровые книжки прихода-расхода инспектируют старцы. Для получения подношений в письмах назначить особенного поверенного, который будет их получать, записывать в книжки, передавать настоятелю, а тот передает казначею либо уставщику церкви. Приходящих на богомолье либо для житья ни под каким видом без Совета не принимать. Для приезжих казначей выделяет все надобное. Без Совета и казначея настоятелю никуда самовольно не ездить. Растрата средств настоятелем только после согласия Совета и казначея. Если кто-то из братии окажется виноватым в злодеянии выдавать того в присутственные места по желанию всей братии. Лишнего скота не держать, а для ухода за ними держать соответствующее число работников. Если настоятель не будет все это исполнять, Совет доносит об этом другим настоятелям, если же настоятель не подчиняется избирается новый.

Скоро, благодаря связям с обеспеченными купцами-старообрядцами из Москвы и Поволжья, также благодаря собственной известности, Сергию удалось выхлопотать и разрешение местных властей на строительство неизменного храма вопреки существовавшему законодательству Русской империи, запрещавшему старообрядцам строительство церквей. К существовавшей часовне был пристроен алтарь, и новенькая церковь освящена во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы.

Митрополит Макарий (Булгаков)

Подробности этого действия описаны исключительно в сочинении митрополита Макария, не отличающемся достоверностью источников. По Макарию дело происходило так: Сергий поначалу ходатайствовал к властям о разрешении починить часовню после пожара. Получив же такое разрешение, он немедленно выстроил новейшую пятиглавую церковь с колокольней, называя её как и раньше часовней, и обратился с новым ходатайством: разрешить поставить в этой часовне временную полотняную церковь, принесённую им из-за границы, чтоб иметь возможность отслужить несколько обеден, чтобы восполнить припасы святых даров. Священноинок стараниями Сергия уже появился в монастыре несколькими годами ранее. И вновь разрешение было получено, но церковь обернулась не временной, а неизменной.

В вопросе о существовании и происхождении временной церкви посреди историков одного представления нет. По общепризнанной точке зрения он смог пронести из Польши в Россию походную раскладную церковь, дальновидно записав её в паспорт, и почти во всем конкретно это отдало ему возможность обустроить церковь в монастыре. Но Макарий, считал, что заместо церкви Сергий пронёс через границу пустой холст, намотанный на палки. По его воззрению, Сергий вначале поставил для себя целью сделаться главою всей иргизской общины зачем и выдумал таковой далековато идущий план. Но Николай Соколов, описывая в своём сочинении «Раскол в Саратовском крае» версию митрополита Макария, отмечает, что такие дальнозоркие планы захвата власти на Иргизе, какие приписывает Сергию Макарий, совсем не вяжутся с предстоящей его биографией.

Так либо по другому, но в обители появилась 1-ая настоящая церковь, в монастыре раскрылось служение божественной литургии, и скит получил заглавие Верхнего монастыря. Это стало началом расцвета Иргизских монастырей. Весть о формальном разрешении богослужения на Иргизе стремительно разлетелось по стране, и в монастырь потянулось огромное количество богомольцев со всех концов Рф: Урала, Дона, Волги, Сибири, Санкт-Петербурга. Кто-то шёл для поклонения святым местам, веря в распространившуюся легенду, что места для строительства монастырей на Иргизе указаны выше, и как будто там почивают вечные мощи святых подвижников. Другие шли за святыми дарами. Скоро тесноватая Введенская церковь уже не могла вместить всех желающих, а священноинок Иероним не успевал уже свершать все нужные требы. Остро встал вопрос о расширении числа священников и строительстве нового храма.

Сергий написал сочинение «Обыскательное разсуждение», в каком он обосновывал, что без перемазывания никак нельзя принимать священников, осквернённых «обливательным крещением». Но исправлять священников и очищать их от гнусны методом миропомазания можно только там, где есть настоящая церковь и настоящее миро. После отпадания от беглопоповицкого толка Стародубья церковь и миро существовали только в одном месте: Верхнем монастыре. Эту свою идею Сергий достаточно кропотливо замаскировал в рассуждениях и ссылках на канонические правила и свято-отеческие установления. Кто-то из старообрядцев не сообразил потаенный смысл сочинения, кто-то сообразил, но не пожелал принять.

Сначала недовольство схожим возвышением Сергия высказал Антоний, настоятель примыкающего Филаретова скита. Он заявил, что при острой необходимости старообрядцы могут принимать православных священников и без дополнительного перемазывания, и подкрепил свои слова делом, приняв в монастырь без исправления некоего попка Василия. Сергий ответил созывом собора, состоявшегося 2 августа 1782 года «при церкви чеснаго и славнаго Введения в храм Божией Матери». Собор окончился ничем, все стороны остались при своём мировоззрении.

5 марта 1783 года в Верхнем монастыре вновь было созвано «полное общее собрание». И сейчас большая часть высказалось в пользу Сергия, приняв и утвердив правила перемазывания, утверждённые собором 1780 года на Рогожском кладбище в Москве.

Тем временем, благодаря непрепятствованию со стороны штатских властей и щедрым пожертвованиям со всей Рф в монастыре был построен новый храм. 19 декабря 1783 года он был освящён во имя Успения Божьей Мамы, монастырь с этого момента стал именоваться как Верхне-Успенский. На торжественную церемонию освящения нового старообрядческого храма, настолько редчайшую в Русской империи, прибыло огромное количество верующих, в главном саратовских, вольских и хвалынских негоциантов. Этим же днём Сергий собрал в монастыре «всеобщественное собрание», предложив присутствующим так либо по другому совсем разрешить вопрос о перемазывании.

Всеобщественное собрание приняло «свято-правильное разсмотрение и пояснительное святой церкви и всему христианству общее положение»:

чтоб имела внутри себя святая христианская церковь свято-законное всякое во всём определение, по свято-апостольским и свято-отеческим святым правилам обдержным и смотрительным; чтоб употребляла их каждое в свое время, а не потому что некие от святой церкви заблудники не во свое время употребляли свято-апостольские и свято-отеческие предания, от чего и заблудиша, за что и прияша на себя от святой церкви клятву, а не благословение; чтоб не воспринимала обливаемых малороссийским крещением и происшедшей от обливанцев хиротонии и к священнодействию чтоб никак таких не допускала, а которые священники от обливанцев приняты, то те в собственных местах оставлены и молчанию преданы; чтоб нигде вновь не воспринимали пришедших священников, не считая святой церкви, для наилучшего законоправильного во всем рассмотрения; когда хотя где по какой нужной нужде какого вновь пришедшего священника и воспримут, то о том бы в скорости дать от того места знать ко святой церкви, для союзолюбовного ко святой церкви покорения

Беря во внимание, что святая церковь для старообрядцев была исключительно в одном месте в Рф, на самом деле такое решение на неопределённое время закрепляло за Верхне-Успенским монастырём льготу принимать беглых священников, а Сергия ставя практически во главе всего беглопоповского толка. Из подписей к документу видно, что к этому времени в Верхнем монастыре было четыре священника, один иеромонах, один иеродиакон и один диакон, что позволяло проводить богослужения со всем благолепием.

Но не сходу все старообрядческие общины Рф приняли решение собора, и Сергию даже пришлось написать новое сочинение «Беседословие с сомнящимися о святой церкви и православном священстве». В нём он вновь отстаивал положения из прежних собственных трудов: что обливательное крещение — коренная язва российской церкви и основная ложь, что нет сейчас на Руси ни 1-го православного епископа, потому что одни сами крещены обливательно, другие поставлены обливанцами, третьи находятся в тесноватой связи с ними, в том числе и грузинские епископы, и Алексей переяславский, и Иларион астраханский. Писал Сергий, что исключительно в Успенском иргизском монастыре постоянно сохранилось апостольское учение, правильное священноначалие и такое же совершение таинств, а поэтому только он, только святая церковь, имеет право «по нужде либо смотрительству времени допускать пременение закону». После этого Сергий серьезно и со ссылками на решения раннехристианских соборов обосновывал, что такое отступление от церковных правил, как принятие беглого священника из другой церкви вопреки шестому правилу Антиохийского Собора, в принципе может быть и по необходимости приемлемо.

И «Беседословие» сработало, поповцы покорились, уступили и сибирские старообрядцы, и остальные неуверенные, полагая с этого момента каноническим церковное положение всеобщественного собрания 1783 года. Монопольное право Иргизских монастырей исправлять беглых священников более не оспаривалось, сейчас беглопоповские старообрядческие общины со всей Рф для исправления церковных треб воспринимали только священников, помазанных в иргизских монастырях. Это очень подняло авторитет монастырей посреди старообрядцев. Со времен откола Стародубья в первый раз для поповского старообрядчества появился авторитет, высшее управление и видимая законность. Беря во внимание эти награды Сергия, также его работы по установлению монастырской жизни на Иргизе, современники присвоили Сергию титул «строителя», которым он очень гордился.

Тем временем и остальные иргизские монастыри следовали примеру Сергия: были приняты уставы, началось церковное строительство, обители получили окончательные наименования по заглавиям престолов в храмах: Нижне-Воскресенский, Средне-Никольский и Верхне-Успенский. Иргизские монастыри скоро стали всероссийским центром старообрядчества, а Верхне-Успенский был наиглавнейшим из их. Начался период блеска и славы Иргизских монастырей. Ряд исследователей ассоциирует воздействие иргизских монастырей с такими православными центрами как Киев либо Афон. Герои романа П. И. Мельникова так молвят о монастырях:

«Как по падении благочестия в древнем Риме Царьград Вторым Римом стал, так и по падении благочестия во святой Афонской горе 2-ой Афон на Иргизе явился… Воистину королевство иноков было… Жили они беспечально и во всем обильно…»

.

Изгнание Сергия

6 июля 1786 года в Верхне-Успенском монастыре состоялись выборы настоятеля, но неведома ни причина отставки Сергия, ни имя его преемника. Вобщем, в 1790 году Сергий вновь был на посту настоятеля — 18 июля в этом звании он высылал свои известные «Вопросы» Никифору Феотоки. К этому времени Сергий уже замыслил войти в соглашение с синодальной церковью, и принимать в предстоящем священников не беглых, но благословлённых епископом. Но такое отступление от старенькых традиций, отказ от царившего в беглопоповской среде непоколебимого представления о еретичестве православной церкви не было принято ни монастырской братией, ни примыкающими обителями, ни влиятельнейшими старообрядческими общинами Вольска. Когда намерения Сергия о переходе в единоверие стали ясны, его не выручили прошлые былые награды, он был отстранён с поста настоятеля предположительно в конце 1791 года.

В одной из биографий Сергия есть сведения, что некие иноки из братии даже попробовали уничтожить бывшего настоятеля, но он был выручилён внезапно прибывшим исправником. При всем этом покушавшиеся избежали наказания благодаря подкупу чиновников со стороны обеспеченного старообрядческого негоцианта Расторгуева. Но уже спустя год оказалось, что сменивший Сергия на посту настоятеля Кирилл был совсем непригоден к таковой должности, при нём монастырь практически подвёргся разгрому, имущество обители открыто расхищалось, так что уже спустя год обитель имела очень ничтожный вид. Братия вновь обратилась к Сергию с просьбой занять место настоятеля. Тот пару раз отрешался, но в конечном итоге согласился «главным образом по убеждению вольских купцов».

Сохранился акт избрания от 28 января 1793 года, засвидетельствованный исправником:

«Будучи на общем собрании, паки избрав, упросили мы всею братией быть над нами настоятелем бывшего строителя Сергия, с тем, чтоб всем нам единогласно у него, настоятеля, быть во всяком повиновении, как долг и чин повелевает инокам; и при всем его, настоятеля, обязуемся все мы иметь, яко первейшего нашего пастыря во всяком от нас уважении; и меж себя всей братии жить в совершенном согласии, безраздорно, и во всяких дурных, а паче в пьянственных делах никак никому из нас как старцам, так и бельцам, не обращаться и хмельных напитков никому из нас у себя в кельях… ни под каким видом не иметь.»

Заручившись таковой бумагой, Сергий стал править монастырём твёрдой рукою, так что уже через два года монастырь вернул собственный прежний вид. Правда многие иноки не выдержали строгости его управления и оставили обитель, уехав на Урал либо на Дон. Но в 1795 году Сергий вновь принялся за пропаганду единоверия и вновь был отстранён с поста настоятеля решением «полного собрания иночества и гражданства». Его место занял прошлый боец Исаакий, человек малограмотный и глухой.

Амвросий

Сергий, но, не оставил попыток возвратить власть в монастыре. Он подал казанскому архиерею Амвросию, прошение, в каком, называя себя строителем Успенского иргизского монастыря, от имени всей братии ходатайствовал о предназначении в обитель православного священника на определённых критериях: с нахождением в ведомстве Казанской епархии, и дозволением отправлять богослужение по старопечатным книжкам. Амвросий с радостью согласился, последовало прошение в Синод, которые было относительно стремительно удовлетворено благодаря содействию митрополита Гавриила и Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. В высоком рескрипте 19 июня 1796 года на имя казанского архиепископа Амвросия последовала предпочитаемая резолюция о переводе Верхне-Успенского монастыря в единоверие.

Но в монастыре совсем не собирались принимать Сергия в качестве настоятеля. Его послушника, присланного с известием о скором приезде, отлучили от общения, запретив с ним есть, пить и молиться, даже подкармливать его стали из особенной посуды. Священнику, который даровал послушнику по приезде прощение и очищение от гнусны пребывания в пути, пришлось в буквальном смысле слова вымаливать для себя прощение перед братией по наскоро выдуманному ритуалу, потому что его сочли осквернённым. Был созван собор с роль старцев из примыкающих обителей, который постановил Сергия не допускать в монастырь не только лишь к начальствованию, но даже для жительства. Старцы также обратились в трибунал с подходящим заявлением.

25 октября 1796 года Сергий обратился за помощью к исправнику Петру Безобразову с просьбой дать ему провожатых до монастыря. Согласно указу наместнического правления и распоряжению губернатора старцам было объявлено, что Сергию дозволяется возвратиться в монастырь. Вобщем до получения особенных распоряжений Сергию предписывалось никак не вмешиваться в дела обители. Сергий попросил разрешения произвести опись монастырского имущества, потому что верные ему иноки докладывали, что оно разворовывается. Для этого исправник выделил ему в помощь дворянского заседателя Никифорова и регистратора Уфимцева. 28 октября Сергий прибыл в монастырь. Оказалось, что вправду почти все из монастырского имущества пропало: холстов, сукна, стали, железа, овчин и остального не досчитались более чем на 2 тыщи рублей. Но, вопреки прямому приказанию исправника, получив значительные взятки Никифоров с Уфимцевым отказались обрисовывать имущество и уехали. Сергий остался в монастыре, но его не допускали ни в церковь, ни в келарню, не давали ему никакой пищи, кормила его родная сестра, инокиня Александра. Из обоих храмов вынесли в келарню ризы, книжки, стихари, канделябры и т. д., а сами церкви заперли, и сами службу не проводили, и Сергия не допустили. Бывшему настоятелю вновь пришлось находить помощи у властей. Около 20 его приверженцев из братии выдали ему письменную доверенность к казанскому архиерею просить прислать иеромонахов и иеродиаконов, с которой Сергий обратился с Синод.

Василий Злобин

Борьба Сергия была обречена на провал, сейчас ему противостоял его прошлый компаньон, всевластный откупщик Василий Злобин, который ранее поддерживал идею воззвания в единоверие, а сейчас же отказался от неё, оставшись верным старообрядчеству. Вся поддержка Сергия верховными иерархами православной церкви не могла ничего противопоставить воздействию взяток Злобина конкретным исполнителям высшей воли. Все сторонники бывшего настоятеля были изгнаны из монастыря. А отправленный в монастырь губернатором советник губернского правления, полковник Александр Иванчин, проезжая через Вольск, тормознул у Злобина, после этого совсем не был размещен помогать Сергию. На предложение губернаторского посланца принять Сергия братия отвечала: «мы ни указа, ни архиерея, ни всего синода не слушаем, ибо мы не старцы, а мужчины: мы платим подушныя, дворцовыя, рекрутския и прочия все муниципальные тягости, признавать великороссийскую церковь за православную и молиться за королевскую фамилию, синод и епархиального архиерея — не согласны, ибо они все еретики». Иванчин настаивать не стал, а порекомендовал Сергию уходить из монастыря. Сергий был обязан подчиниться.

Монастырь в эру Павла I и Александра I

После изгнания Сергия в 1797 году новым духовным фаворитом иргизских монастырей стал настоятель Нижне-Воскресенского монастыря Прохор, пользовавшийся огромным почтением в обителях, также покровительством властей. Сначала 1797 года по поручению взошедшего на престол Павла I монастыри с визитом посетил владимирский губернатор Павел Рунич, прошлый его доверенным лицом. Рунич остался доволен увиденным и писал Прохору, с которым сдружился:

«Мне очень будет приятно, если вы, как по собственному монастырю, так и по иным монастырям иргизским, настоятелей и братию уверите, что могут они о собственных нуждах ко мне относиться, чтобы я, будучи об оных известным, нашелся в состоянии демонстрировать вам и им легитимные мои услуги и пособия…»

И услуги Рунича не раз понадобились Верхне-Успенскому монастырю. Скоро после визита Рунича в Саратовскую губернию, по его приглашению в Санкт-Петербург направились настоятель Воскресенского монастыря и новый духовный фаворит всех иргизских обителей Прохор и старец Иосиф из Верхне-Успенского монастыря. В процессе визита они не один раз были удостоены аудиенции у Павла I и имели возможность высказать ему свои жалобы и пожелания. А Павел I очень благорасположенно отнёсся к иргизским делегатам. И 31 августа 1797 года последовал указ об освобождении монахов иргизских монастырей от рекрутской повинности, также он разрешил строительство новых церквей и келий, практически легализовав монастыри.

Портрет Павла Рунича работы В. Л. Боровиковского

Скоро монахам обители пришлось ещё раз прибегнуть к помощи Рунича. 7 октября 1798 года в монастыре произошёл пожар. Вспыхнувший от негасимой лампады огнь уничтожил оба храма совместно с 47 кельями. Преемник Исаакия на посту настоятеля, инок Мамонт немедленно через Прохора уведомил Рунича о случившемся несчастье, причинившем монастырю убытков до 100 тыщ рублей. Рунич обратился с ходатайством к императору и 16 ноября получил рескрипт: «…касательно погорения церквей в Верхне-Успенском старообрядческом монастыре сказать вам тут я имею, что… на построение на построение всех оных погоревших церквей необходимое число средств повелеваю выдать вам из казны моей». 18 декабря «нужное число денег» было определено в 12 тыщ рублей, с замечанием, что этой суммой и «ограничиться должно».

В Викитеке есть тексты по теме О Верхне-иргизском монастырѣ, о пріѣздѣ въ него генерала Рунича, пожалованіи правителя Павла 1-го на возобновленіе сгорѣвшей в немъ церкви

Узнав о королевской милости, братия принялась за работу. Уже через месяц была построена малая древесная церковь во имя Введения Пресвятой Богородицы, освящённая 10 января 1799 года на выручилённом от огня антиминсе. Заместо спаленных келий было выстроено около 60-ти новых. Не считая того началось строительство огромного каменного храма по проекту, удостоившемуся высокого одобрения. По этому же проекту была построена и древесная колокольня, на которой установили часы работы Кулибина. Из казны иноки издержали всего 6 тыщ рублей, возможно боясь найти неумеренность.

Новый каменный храм был готов исключительно в 1803 году. Но из-за перемен на троне освящать его без особенного разрешения монахи не отважились. Вновь пришлось обратиться к Руничу, бывшему в это время вятским губернатором. Тот через министра внутренних дел Кочубея передал прошение старообрядцев Александру I и получил необходимое разрешение. Уведомляя об этом нового настоятеля обители Гавриила 20 октября 1803 года Рунич добавляет: «По освящении же церкви, как об оном, так и о том, 1-го ли монастыря священник либо и иных монастырей священники совершали ритуал сей, не оставьте меня уведомлением». 21 ноября вольский земский трибунал официально уведомил братию о разрешении. Но освящение состоялось исключительно в середине 1804 года. Предпосылки таковой задержки не очень ясны. По одному предположению храм был ещё не готов, просто ходатайство начали заранее, зная о бюрократических проволочках схожих прошений. По другому, в монастыре больше не было антиминса взамен спаленного в Успенской церкви. Саратовский епископ Иаков писал, что длительно находили антиминс, освящённый в честь Успения, но неудачно. Тогда Прохор купил за 50 рублей краденый антиминс, освящённый в честь Преображения.

9 июня 1804 года в монастыре состоялось освящение нового храма во имя Преображения Господня. На церемонию из различных частей страны приехали: «иеромонахи 2 и 2 иеродьякона, 10 попов, 6 дьяконов и старообрядцы различного звания, а конкретно: уральского войска старшин, имеющих штаб и оберофицерские чины 27; рядовых казаков 500, донского войска старшин 10, рядовых 35; сибирских негоциантов: екатерининских — 27, пермских — 30, иркутских — 20, казанских — 35, самарских — 45, саратовских — 260, вольских — 120, хвалынских — 80, астраханских — 30, из разных губерний земледельческих фермеров и остального звания мужеска пола до 4000, а всего 5537 человек». Такое число гостей наглядно свидетельствует об большущем воздействии иргизских монастырей вообщем и Верхне-Спасо-Преображенского (так он с этого момента стал называться) а именно на духовную жизнь в Рф, составлявшем осязаемую конкурентнсть официальной Российской православной церкви.

В 1805 году по инициативе настоятеля Гавриила в монастыре состоялся большой и торжественно обставленный собор для обсуждения «последне-временных обстоятельств». Судя по всему, в беглопоповской среде вновь появились внутренние колебания, разлад, переход разных членов общин к другим толкам. В составленном акте старообрядцы прямо утверждают, что многие отошли от старенькой веры, перейдя в единоверие либо примкнув к никонианцам, многие, не отделяясь совершенно, не соблюдают установлений святых отцов и «имеют совокупление в ястии и питии, и молении со еретики и со отлучившимися от нашей православной церкви». Для противодействия «плевелам еретическим и злоугрызательным ядом их» было составлено особенное соборное уложение, в каком вроде бы меж иным упоминалось, что в неких местах старообрядцы «от небрежности либо за слабостью» отступали от иргизских постановлений 1783 и 1792 годов в деле приёма беглых священников. Н. Соколов считает, что это и послужило основной предпосылкой для созыва собора, потому что это отступление, в отличие от иных, наносило монастырям приметный вещественный вред.

Но невзирая на определённый вред от схожих случаев пренебрежения иргизской монополией, воздействие монастыря было большущим. Благоволение со стороны четырёх русских царей попорядку не могло не сказаться, как на благосостоянии монастыря, так и на его духовном воздействии на жизнь Рф. Со всей Рф в монастырь приезжали раскольники с ценными дарами для собственной духовной святыни. В свою очередь монастырь интенсивно рассылал старообрядческих священников по общинам всей страны. Иргизское исправление священников заработало настолько активно, что чуть не раз в год со стороны властей стали появляться постановления о запрете допускать в иргизские монастыри беглых священников.

Новые гонения

За годы правления Александра I правительство и деятели церкви пару раз решали пробы пришествия на иргизские монастыри, но они все не были особо напористыми и оканчивались неудачей. Временами по монастырям проводились розыскные мероприятия, выходили новые запреты принимать беглых православных священников. В 1826 году был запрещён колокольный гул. Но, монастырское управление игнорировало подобные требования, ну и местная власть учитывала большущее число старообрядцев в регионе, в том числе занимавших высочайшие посты, и не вожделела ссориться с управлением монастырей; губернаторы Беляков и Панчулидзев не раз приглашали к для себя настоятелей для советов и консультаций.

Всё поменялось в 1825—1827 годах, когда на престол взошёл правитель Николай I, кафедру епархии занял епископ Ириней (Несторович), а пост губернатора А. Б. Голицын.

епископ Ириней

1-ые годы собственного правления Николай I не занимал определённой позиции по отношению к расколу, в большей степени придерживаясь политики собственного предшественника Александра I. Новый губернатор в 1-ый собственный визит в монастыри тоже не высказал никаких небезопасных для обителей целей. И хотя принять монастыри в своё «высокое покровительство» он не пожелал, да и в обратном направлении ничего не решал. Голицын вступил в переписку с главой епархии Иринеем, запросив мировоззрение того о борьбе с расколом, на что епископ ответил огромным письмом, тщательно высказывавшим его мировоззрение о причинах усиления раскола в крае, также определенными предложениями для противодействия ему, сопроводив его жалобами на нарушения законов «гнездилищами разврата раскольничьего», как он назвал иргизские монастыри. Голицын во всём согласился с ним и выслал в министерство внутренних дел проект по борьбе с расколом, который был утверждён 27 июня 1827 года. С этого денька иргизским монастырям противостояли муниципальные, губернские и церковные власти в едином союзе, чего до сего времени никогда не было. Ну и Николай I скоро обусловился с отношением к расколу, сделав собственной политикой задачку «поставить староверов вне закона и дать волю полному произволу по отношению к ним»

По просьбе губернатора было составлено статистическое описание Спас-Преображенской обители, в каком настоятель сказал, что в ней имелось 8 священников, 3 церкви. Но этим дело для Верхне-Спасо-Преображенского монастыря и ограничилось. Он был более удалённым от Саратова, и власти сосредоточили внимания на более близких обителях.

Первым пострадал Нижне-Воскресенский монастырь, географически поближе расположенный к столице губернии. Долгое противоборство с губернатором окончилось переходом монастыря в единоверие. Старообрядцы срочно собрали в Средне-Никольском монастыре (по другим данным в Верхне-Спасо-Преображенском) собор, который осудил деяния настоятеля и братии Воскресенского монастыря, после этого на пару лет для старообрядцев пришло спокойствие, осложняемое повторяющимися попытками выселить из монастыря всех проживавших в нём нелегально. Тем временем монастырь оправлялся от нового пожара, происшедшего 10 мая 1829 года.

Огнь уничтожил древесную церковь, часть древесной ограды, более половины келий, огромное количество икон и утвари. По оценкам монахов церковь стоила 50 тыщ рублей, иконостас в ней — 10 тыщ, колокола обошлись в 7340 рублей. Остальные строения монахи оценили в 16 тыщ рублей, а церковную утварь и иконы и оценивать не стали, потому что записей об их цены не имелось, отмечая только, что большая часть икон была в жемчужных ризах с драгоценными камнями.

В Саратове вновь сменился губернатор, и новый глава губернии В. Я. Рославец, к которому монахи обратились за разрешением поменять уничтоженные огнём постройки новыми, обратился с ходатайством в кабинет министров, который 10 июня 1830 года удовлетворил его. Скоро монастырь отстроился лучше прежнего. Была построена большая каменная церковь, оснащённая утварью и украшениями ещё большей красы, изящества и богатства, чем ранее. Число келий несколько уменьшилось, но зато они стали более емкими.

В 1833 году Саратовскую епархию возглавил конкретный приверженец борьбы с расколом Иаков (Вечерков), а министерство внутренних дел, не доверяя губернатору, прислало на Иргиз бюрократа для особенных поручений Арсеньева для выработки плана ликвидирования тут раскола. Предложение Арсеньева включало такие пункты:

запрет жителям отдавать малышей в ученье по местным домам (старообрядцы брали деток в обучение, попутно занимаясь незаконным миссионерством); высылка из монастырей всех иноков и бельцов, не приписанных к ним, по местам неизменного жительства; Никольский монастырь направить в православную церковь, переселив оставшихся иноков в Спасо-Преображенский монастырь.

Арсеньев высчитал в монастыре 99 иноков, но счёл их глуповатыми и ожесточёнными ханжами, прикрывавшимися внешним смирением. Только 2-ух иноков он выделил посреди иных. По его словам, настоятель Силуан «смышленый и бойкий, мягенький и вкупе хитрецкий, имеющий величавый вес и почтение от всех, и 24-летний инок Платон (Вандышев), также уклончивый и разумный, будущая надежда братии».

Но пока новые проблемы обходили монастырь стороной. Последующий глава губернии Переверзев, как и некие его предшественники П. У. Беляков, А. Д. Панчулидзев, совершенно не гнушался подношениями от старообрядцев и всячески затягивал выполнение всех предписаний по ним. Монастырь продолжал отстраиваться: был обнесён новейшей оградой на каменных столбах, снутри ограды была построена высочайшая башня в готическом стиле как будто для постановки на ней курантов, но же очень комфортная и для размещения на ней колоколов. Иеромонах Иларий, скрывшийся с Иргиза во время правления Голицына, возвратился, и прятался в келье уставщика монастыря Афанасия. Исключительно в зиму 1834 года он, вопреки всем запретам, и данным властям подпискам, постриг 5 человек в монахи. Но затишье было недолгим.

Иаков (Вечерков)

В 1837 году очередной саратовский губернатор А. Степанов практически штурмом занял Средне-Никольский монастырь, передав его единоверческой братии. Сразу был на сто процентов ликвидирован дамский Средне-Успенский монастырь. Верхний Спасо-Преображенский монастырь с этого момента оставался последним оплотом старообрядчества на Иргизе. Но осада и штурм монастыря с применением воинских отрядов хотя и обошлись без жертв, но сопровождались значительным кровопролитием и скандалом, стоившим губернатору места, что отдало Верхнему монастырю ещё некое время. И хотя новенькому губернатору Бибикову правитель отдал приказ «Не упускать из виду способности упразднить и последний раскольничий Верхне-Спасо-Преображенский монастырь», в монастыре исключительно в очередной раз был запрещён колокольный гул, сейчас со серьезным контролем за выполнением распоряжения со стороны властей, да было запрещено открыто совершать богослужения, хотя всекрете они длилось.

28 ноября 1839 года министр муниципальных имуществ Киселёв внёс в Скрытый комитет по делам раскола предложение совсем убить оба Верхних монастыря, обратив их обитателей в казённых фермеров, а излишние земли отписав в казну. Но вспоминая о катастрофических событиях 1837 года комитет не счёл вероятным принять такое решение немедленно. Правитель также оставил на журнальчике комитета свою резолюцию: «Соблюдать осторожность». Только спустя 18 месяцев 27 апреля 1841 года было издан императорский указ, по которому следовало:

Верхний монастырь, за гибелью последних иноков, значившихся в реестре 1797 года, и за прекращением в нём богослужения, направить в единоверческий, перевести в него, если окажется необходимым, несколько иноков из другого единоверческого монастыря и найти, по усмотрению епархиального начальства, особаго священника. Начальствующих сейчас в монастыре лиц, если присоединятся к единоверию, бросить в их должности и заносить за их подати и повинности до новейшей ревизии из монастырских доходов. Бросить в монастыре на том же условии и других живущих там лиц. Из монастырских же доходов уплачивать подати и за всех приписанных к монастырю муниципальных фермеров, с тем, чтоб не согласившиеся на принятие единоверия, равно как и неимеющие способности получить для себя где-нибудь приют из числа живущих в монастыре по паспортам, были помещены в богадельне при всем этом монастыре… Отмежеванные в 1801 году земли бросить монастырю. Приведение к единоверию

Новый губернатор А. М. Фадеев, которому предписывалось приведение указа в действие, вкупе с епископом разработал кропотливый план по бесконфликтному воззванию обоих Верхних монастырей в единоверие. Они решили, что для обеспечения фуррора нужны «1. внезапность и нечаянность выполнения в отношении к обитателям монастыря, и омерзение всякого препятствия к выполнению во время самого приведения в действие. 2. ликвидирование моральной предпосылки покушения близлежащих старообрядцев к возвращению в монастыря в старообрядчество и омерзение каких-то со стороны их беспокойств после обращения». Для заслуги первого пт требовалась полная секретность и маскировка подготовительных распоряжений, второго — скорейшее вступление единоверческого духовенства в церкви и окропление их святой водой — так старообрядческая святыня будет осквернена в очах раскольников.

Андрей Михайлович Фадеев

План начал осуществляться в 20-х числах мая 1841 года. Фадеев уведомил чиновников в Саратове, что как будто едет в Кузнецкий уезд вкупе с жандармским майором Есиновым для усмирения крестьянских беспорядков, сразу послав письмо в Николаевск, в каком писал, что едет на границу губернии для переговоров с оренбургским генерал-губернатором, а сам выехал в Вольск. Здесь он востребовал от начальника инвалидной команды 12 человек рядовых с одним унтер-офицером для отправки в Николаевский уезд. Тут были зарезервированы лошадки для экипажа губернатора, и его чиновников. Губернатор отдал приказ приостановить почтовое сообщение по тракту до Балакова: было запрещено как давать почтовых лошадок, так и принимать и отправлять посылки при помощи филистерских подвод. Тем временем, 27 мая в Средне-Никольском монастыре собрались настоятели Нижнего и Среднего единоверческого монастырей, и обусловили время для овладения Верхним монастырём в 10 утра последующего денька, о чём скрытой запиской уведомили Фадеева. Время было выбрано из расчёта, что в это время фактически всё население монастыря должно будет собраться в храме.

Но Фадеев всё 27 мая провёл в Николаевске, где осматривал присутственные места, заодно распуская слух, что едет для обозрения башкирских земель. Вечерком он пригласил к для себя городничего, исправника и окружного начальника управления казённых фермеров, которым по секрету сказал настоящую цель собственного визита. Было решено пустить по городку слух, что сбежало 5 человек арестантов. Городничий под предлогом их поимки оцепил город конным и пешим караулом и реквизировал все средства переправы через Иргиз, запретив переправляться через реку, на сторону Спасо-Преображенского монастыря. Тем временем исправник и окружной начальник собрали в близкорасположенных к монастырю сёлах огромное количество крестьян-старообрядцев и выслали их в качестве понятых типо на межу башкирских земель за 25 вёрст от монастыря, после этого набрали ещё около 200 понятых, но уже православного исповедания.

Днем 28 числа началась операция, православные понятые оцепили Спасо-Преображенский и Покровский монастыри, причём даже сами понятые были убеждены, что их поставили для задержания беглых арестантов. Настоятели 2-ух других монастырей, Платон и Арсений, взяв с собой иеромонаха, священника, дьякона и четырех клирошан в закрытых повозках выехали из Средне-Никольского монастыря так, чтоб к 7 утра оказаться у Преображенского. Губернатор подъехал к монастырю прямо к окончанию утрени, попросив всех иноков «для нужной с ним беседы», где прочитал им высокое веление о монастыре и взял у каждого порознь согласие либо несогласие о переходе в единоверие. Тем временем, майор Есипов расставил солдатские караулы у монастырских ворот, у церкви, у ризницы и колокольни, после этого призвал архимандрита Платона.

Фадеев позже писал, что все иноки «приняли высокое веление, по последней мере, внешне с покорностью и смирением, но присоединиться к единоверию не согласились», ибо «не приготовили ещё свою совесть бросить протцов собственных отделение от церкви русской и подчиниться епархиальному начальству». В это время в церковь вошёл архимандрит Платон со своим духовенством, губернатор прочитал ему в присутствии иноков высокое веление, после этого Платон в полном облачении немедленно отслужил молебен и обрызгал церковь и алтарь святой водой. С целью показать инокам надуманную древность церкви и поддельность их святыни он вынес для осмотра лежавший на престоле антиминс, оказавшийся без мощей и подписи архиерея.

Силуану было приказано сохранять спокойствие посреди монастырских обитателей, при всем этом в монастыре был оставлен военный караул. После этого губернатор и Платон направились в дамский монастырь, где всё было повторено. Потом архимандрит приступил к принятию монастырского имущества, которого оказалось много больше, чем числилось по описям. Фадеев в донесении министру внутренних дел писал: «нельзя пройти молчанием тут странность, может быть, намеренного, но более того внезапного поступка бывшего настоятеля Силуана. Человек этот, владеющий восхитительным по происхождению его природным разумом, в течение многих лет производивший сильное воздействие на сторонников старообрядчества, по окончании практически уже описи, обратился ко мне и архимандриту с убедительной просьбой принять в казну церкви сохранившиеся у него пожертвованныя в различное время средства, 7 800 руб., заключавшиеся в билетах сохранной казны на имя неведомого; он присовокупил, что к этому не обязует его никакая формальность, но единственно по желанию очистить совесть и показать, что он полностью ощущает, как и все его единомышленники, всю кротость и умеренность мер, которыми приведена в выполнение постоянная высокая воля государя».

В тот же денек старообрядцам Николаевска и близлежащих деревень было объявлено о приведении в выполнение высокого повеления касательно монастыря, об освящении в нём церквей и об открытии единоверческого богослужения. Не считая того разъяснялось, что воззвание монастыря никак не воздействует на положении старообрядцев и не повлечёт их насильного воззвания в единоверие. Раскольники приняли свершившиеся факты со смирением и покорностью. Покорность же иноков воле правительства была для их полезной, имея её ввиду, Фадеев оставил им в распоряжение их движимое имущество, отобрав только иноческие облачения и книжки да рукописные тетради. 28 мая 1841 года «солнце православия зашло на Иргизе окончательно».

Из остававшихся к этому времени в обители 15 иноков и 27 бельцов до особенного распоряжения в ней было оставлено 13 иноков и 10 бельцов, причём под воинским надзором: «для содержания караулов в обращенных ко Единоверию монастырях Спасо-Преображенском и Покровском находиться будут впредь до усмотрения присланные из Вольской Инвалидной команды 12-ть человек рядовых и один унтер-офицер и Николаевской 5-ть рядовых и один унтер-офицер»

Через некоторое количество дней после воззвания монастырь посетил епископ Иаков, для пробы ещё раз уверить кого-то обратиться к единоверию и скорого освящения церкви. Но на единоверие согласился только один инок Трефилий, и тот, по словам старообрядцев, только чтоб избежать грозившей ему рекрутчины. Чтоб как-то пробовать направить Силуана, его назначили управлять монастырским хозяйством, но не успел епископ возвратиться в Саратов, как его догнала жалоба Платона на Силуана с просьбой перевести его из монастыря. Иаков, справедливо считая, что Силуан под присмотром куда более неопасен, безотступно рекомендовал «поддержать в Силуане то размещение к обители, какое он нашел, передав в оную добровольно валютные билеты и удовлетворенное количество жемчуга». Платон или не сумел, или не возжелал, и Силуан оставил монастырь, поселившись в Хвалынске.

Последствия

Воззвание монастыря было тяжёлой утратой для старообрядцев. Длительно ещё посреди старообрядцев Поволжья в народных произведениях встречались отзвуки этой скорби:

Идут лета всего света, Приближается конец века; Пришли времена свирепые, Пришли годы тяжкие: Не стало веры православной, Не стало стенки каменныя, Не стало столпов крепких, Погибла вера христианская…

По другому оценивали происшедшее епархиальные и штатские власти. Епископ Иаков писал губернатору: «Это красивое начало вашего новаго служения престолу и отечеству. Это брильянт на венце вашего губернаторства… Святая саратовская церковь будет вас держать в голове и молить о вас Богу»

Историк Иван Добротворский писал: «Обращение иргизских раскольнических монастырей к единоверию было очень благодетельно не только лишь для саратовской губернии, да и для всей Рф. Ни упрямые раскольники, ни дерзкие правонарушители законов и вредные члены страны и общества, сейчас уже не скрывают собственных злодеяний в иргизских монастырях под личиною старенькой веры», приблизительно в том же экзальтированном духе писал и А. Ф. Леопольдов в собственной рукописи «О раскольничьих сектах Саратовской губернии».

Но с ликвидированием монастырей не уменьшилось число раскольников в регионе, а напротив, возросло. Если в 1826 году Министерство внутренних дел насчитывало в саратовской губернии 41 761 старообрядца, а епархиальное управление 14 602, то к 1847 году министерство насчитывало 35 338, а епископ 33 990 раскольников только беглопоповского толка. В 1854 году бюрократ Артемьев высчитал уже 125 тыщ человек старообрядцев. Участь монахов вызывала сострадание со стороны населения, «их считали страдальцами за веру, имели с ними сношение и благоговели перед ними». Из числа монашествующих со всех 5 старообрядческих монастырей в единоверие перебежало менее 20 человек.

Даже через десятилетия, в 1886 году саратовские православные миссионеры высчитали в епархии сторонников австрийского толка — 26 261 человек, беглопоповцев — 26 259, поморцев — 32 025, спасовцев — 23 578, а всего, вкупе с федосеевцами, филипповцами и странниками — 126 036 староверов. Таким макаром правительство не только лишь не перебороло старообрядчество, но, напротив, содействовало его распространению по региону.

Амвросий (Паппа-Георгополи)

И хотя к середине XIX века история Иргиза как всероссийского центра старообрядчества завершилась, но последний большой фуррор братии Верхне-Спасо-Преображенского монастыря, может быть, позволил расколу дожить до современности. По свидетельству самих староверов, конкретно иргизские монахи, а именно секретарь Верхне-Спасо-Преображенского монастыря Аффоний Кочуев и игумен Силуан на всестарообрядческом Соборе в 1831 году настояли на приискании для себя архиерея из заграницы. В 1846 году таким архиереем стал митрополит Амвросий, с помощью которого старообрядчество белокриницкого толка обрело всю полноту иерархии.

Описание староверческого монастыря

Монастырская братия

Каких или документов, уточняющих порядок управления старообрядческим монастырём, пока не найдено, ну и вообщем никаких документальных свидетельств, предыдущих доединоверческой эре в монастыре, не было найдено уже в 1880-х года Н. Соколовым, при написании им собственного исследования.

Обычно считается, что монастырь был общежительным, другими словами всё монастырское имущество было общим и никто, даже настоятель, не имел ничего собственного. Но с начала XIX века у иноков возникает и личная собственность, братии не стали выделяться содержание и одежка от монастыря, по серьезному уставу жили только престарелые бедняки и трудники обители.

Сначало монастырь населяли выходцы из Польши, но скоро он стал пополняться жителями, пришедшими из различных концов Рф. И хотя большая часть приходило из Саратовской же губернии, были и выходцы с Дона и Урала, из-под Москвы, Нижнего Новгорода, Санкт-Петербурга, Перми, Сибири. Представлено было огромное количество регионов и сословий: посреди иноков и бельцов были военные и фермеры, негоцианты и мещане, разночинцы и даже дворяне. Подобного контраста не встречалось ни в каком православном монастыре.

Если сначало для поступления в число братии не требовалось ничего, не считая желания, то в последние годы существования старообрядческого монастыря требовалось очень почти все. Пока община жила трудом повышение числа рабочих рук только приветствовалось, когда же община разбогатела, заполучила другие источники дохода, кроме труда, каждый новый член братии уменьшал долю дохода для других. В это время для новопоступавших была установлена определённая плата в пользу монастыря, размер которой определялся персонально по усмотрению настоятеля и соборной братии, но не ниже цены кельи, отводимой приходящему в монастырь. Без оплаты принимались в большей степени приходившие по советы покровителей монастыря и сильных мира этого, в надежде на будущие блага для обители. Иным же, не способным оплатить взнос, приходилось по нескольку лет прожить в обители в роли монастырского трудника, до того как его удостаивали пострига, заменяя тем вступительный взнос оплатой натурой.

Приписанные конкретно к монастырю по ревизии 1797 года насельники числились удельными крестьянами и платили надлежащие подати. Сначала XIX века с каждой ревизской души приходилось выплачивать 8 рублей в пользу удела, 3 рубля подушного сбора, 30 копеек на земскую повинность, 69 копеек на содержание удельного приказа. Также приходилось раз в год заносить определённое количество хлеба на склады удельного ведомства. Не считая того в монастыре проживало существенное число лиц по отпускным и увольнительным показаниям и временным паспортам, числившихся членами разных крестьянских, мещанских и купеческих сообществ, которым приходилось оплачивать подати зависимо от места неизменной приписки. Так один из узнаваемых настоятелей монастыря Силуан нёс валютные повинности как хвалынский обыватель, невзирая на то, что годами пребывал в монастыре. Больше всего приходилось платить крепостным крестьянам, например инок Филарет докладывал исправнику, что каждогоднего оброка собственному помещику Зеленцеву выплачивает «от щедрот монастыря» 100 рубля, невзирая на неспособность к работе.

Проживавшие в монастыре на легитимных основаниях именовались «лицевыми», не считая которых всегда хватало «слепеньких» либо «сирот», другими словами различных беглых, беспаспортных либо с просроченными документами. Иногда их записывали в число братии, давая имена и документы погибших и выбывших из монастыря. Кельи им отводились ближе к ограде, чтоб при угрозы они могли улизнуть в лес.

Во главе монастыря стоял настоятель, иногда избираемый не только лишь монастырской братией, да и всем иргизским монастырским обществом, крестьянами близлежащих сёл, также с активным ролью вольских и хвалынских негоциантов, достаточно нередко вмешивавшихся в жизнь обители. Так 28 января 1793 года Сергий (Юршев) был избран настоятелем решением 18 человек братии, а в 1795 году на выборах, в каких участвовали иноки всех Иргизских монастырей и огромное количество светских лиц, он был заменён Исаакием. С 1820 года по распоряжению удельной конторы в выборах участвовали только причисленные к удельному ведомству, а акт избрания утверждался земским исправником и губернатором. В штатском отношении настоятели равнялись к сельским старостам с их правами и обязательствами, все сношения штатской администрации с братией шли только через их.

В помощь настоятелю, также пожизненно, избирались 12 соборных старцев, один из которых делал обязанности уставщика, другой — казначея. И хотя предполагалось, что они будут держать под контролем деятельность настоятеля, не все настоятели поддавались схожему контролю. Казначей распоряжался всем хозяйственным распорядком, нанимал по мере надобности рабочих, делал закупки, продавал продукты монастырского хозяйства, управлял судебными делами обители, зачем имел в городке неизменного доверенного либо адвоката. Обычно казначей являлся и «наказным» настоятелем, исполняя его обязанности при отлучке. Уставщик управлял церковным уставом и ризницей. Он отлично знал все порядки и правила старообрядческого богослужения и требоотправления, и смотрел за их соблюдением, обязательно присутствуя на каждом богослужении. При отсутствии священника он мог самолично отправлять все службы не считая обедни, другими словами служить молебны, панихиды, даже совершать погребение. Уставщик же накладывал епитимьи на нарушителей, он же премировал достойных.

Любой из соборных старцев, как и настоятель, имел право принимать к для себя в духовное управление и подчинение юных иноков и бельцов, именовавшихся «евангельскими детьми». Число таких деток зависело от популярности и авторитетности старца, больше всего их было у настоятеля. По отношению к евангельским детям их отцы воспользовались правом наказания, носившего келейный либо общественный нрав. За маленькие проступки, буйство и дебоширство, назначалась келейная епитимья, состоявшая в увеличении числа поклонов, наказании розгами, заключению в каком-нибудь чулане, при этом с закованием в цепи. За более принципиальные проступки налагалась общественная епитимья, состоявшая в стоянии в церкви на коленях с обязательством положить очень огромное число поклонов. От епитимьи не освобождались и монастырские священнослужители, но взыскание накладывал на их лично настоятель. Число подвергавшихся епитимьям всегда было значимым в силу убеждения, царившего в монастыре, что схожими средствами можно поправить даже тех, кто уже издавна растерял всякое представление о нравственности.

Настоятель и соборные старцы составляли начальство монастыря, основную же массу составляли рядовые иноки и время от времени схимники. При нахождении в стенках монастыря все носили необыкновенную одежку, несколько отличающуюся от принятой в православных монастырях. Костюмчик состоял из длинноватой, практически до земли рубашки, поверх которой надевался чёрный шерстяной кафтан, ничем не опоясанный «чтобы дух Божий свободнее мог проходить», с узенькими рукавами и бархатным, плисовым либо шерстяным обшлагом. Вокруг шейки поверх кафтана повязывалась круглая пелеринка либо длиннющий кругло-скроенный воротник, отделанный по борту красноватой материей. На голове носилась круглая, в виде скуфьи либо ермолки чёрная суконная шапочка с шёлковым либо овчинным околышем, поверх которой надевался собственного рода чехол с очень длинноватым воротником, от которого шли длинноватые четырёхугольные полы, доходящие до колен, с отделкой по бокам из красноватого шнурка. При выходе же за стенки монастыря иноки обычно надевали мирскую одежку из-за существовавших муниципальных запретов.

Одежка схимников отличалась тем, что на камилавках у их со всех боков вышивались либо нашивались тесьмой восьмиконечные кресты, время от времени трость, копьё и парящие херувимы. Не считая того они надевали «подсхимник» — круглую шишковатую шапочку, на которой вышивались кресты и по херувиму впереди и сзади — и «схиму» — род священнической епитрахили из грубой белоснежной либо бледно-красной волосяной ткани, с вышитым изображением 1-го огромного креста и огромного количества малеханьких, один конец схимы накидывался на голову. Подсхимник и схима одевались только при при причастии либо перед гибелью.

Низший класс монастырских обитателей составляли бельцы — лица ещё не принявшие пострига, но числящиеся кандидатами в монашество. Частью они они были послушниками у старцев, частью пели на клиросе, последние в большей степени набирались из деток, обучавшихся в монастыре грамоте. В последние годы существования старообрядческого монастыря в нём, стараниями настоятеля Силуана, существовал превосходный хор, узнаваемый на всю Россию. Силуан не жалел для собственных певчих ни средств, ни льгот. Хор был бессчетным, но в полном составе собирался только по огромным праздничкам либо по случаю приезда принципиальных гостей, в обыденные же деньки каждый клирос состоял из 10-ка певчих посменно по суткам при пономаре, которые сменялись раз в неделю. Заведывал хором так именуемый «головщик» либо регент, в обязанности которого входило не только лишь управление хором, да и запев каждой песни, хор только подтягивал ему. Пение шло протяжно, демественно, по крюковым ноткам. Певчие книжки с нотками по большей части писались в самом монастыре, это искусство было достаточно очень развито и входило в цикл монастырского обучения. На крюковые нотки была переложена большая часть церковных песнопений и огромное количество религиозных и нравственно-назидательных гимнов и псалмов. Певчим предоставлялась большая свобода в стиле жизни, потому что при недовольстве они могли просто уйти в примыкающий монастырь, при том, что меж хорами монастырей была серьёзная конкурентность. Многие певчие были людьми семейными, и супруги их и детки жили здесь же в монастыре в одних кельях с супругами, в отступление от установленных правил.

Бельцы, не певчие, а послушники, не несли никакой неотклонимой службы по монастырю, а только исполняли «послушание», другими словами поручения и приказания собственного духовного отца. Они должны были только раз в день находиться в церкви при каждом публичном богослужении, как и иноки. Вообщем посещение богослужений было неотклонимым для всех, не считая настоятеля. Иноки и бельцы, жившие в монастыре, были с ним ничем не связаны, могли в хоть какой момент бросить монастырь и уйти в другое место.

Не считая неизменных обитателей в монастыре всегда было огромное количество гостей, принадлежащих к одной из 2-ух групп. Монастырскими гостями назывались негоцианты, ремесленники и другие старообрядцы, к монастырю не принадлежавшие, но жившие в нём по нескольку месяцев, а то и лет. Иногда богатые негоцианты высылали собственных малышей знакомым старцам в обучение, тогда для их жительства на средства родителей строились и обустраивались кельи, заводился штат прислуги. В этой келье останавливались приезжавшие в монастырь их родственники, иногда жившие длительно. По окончании обучения такие кельи переходили в собственность монастыря либо инока-воспитателя. Монастырские воспитанники обычно после обучения становились ярыми пропагандистами старообрядчества, беднейшие из их становились уставщиками при разных часовнях, богатые — попечителями таких часовен. Гости, не имевшие собственной кельи, останавливались у знакомых старцев, потому что общей гостевой кельи не имелось.

Другую группу живущих в монастыре составляли беглые православные священники. После «исправы» они становились «монастырскими», вроде бы принадлежащими к монастырю, даже если были отпущены в какую или общину на время либо навечно. Они находились в распоряжении настоятеля, не относясь при всем этом к числу монастырской братии. Иногда они приходили в монастырь вкупе с жёнами и детками, тогда они помещались в отдельных кельях за пределами ограды. Содержались они за счёт монастыря, получая от него кроме жилища отопление, освещение, хлеб и другие предметы первой необходимости. Обычно единовременно при монастыре проживало менее 3-7 священников, равномерно рассылавшихся по различным старообрядческим общинам. Для службы в самом монастыре оставлялись более благонадёжные, умеренные и степенные священники, которые по очереди высылали ежедневную службу и исполняли требы, которых было много. Нередко практиковалось заочное отпевание, приходилось также служить молебны, панихиды, исповедовать и причащать нездоровых, венчать, крестить, причём последние два таинства совершались в особенных кельях, потому что не были бы совершёнными в монастырской церкви по просьбе устава. За непослушание либо отступление со стороны священника либо дьякона от богослужебного чина их штрафовали, удерживая часть оплаты за совершение треб и служб.

Экономика монастыря

Доходы монастыря были громадны. Если в 1-ые годы иноки не имели практически ничего, то уже сначала XIX века имущество монастыря оценивалось более, чем в 100 тыщ рублей — гигантскую сумму, ставившую его в один ряд с богатейшими монастырями РПЦ. Со всей Рф в монастырь приезжали раскольники с ценными дарами для собственной духовной святыни.

Принципиальным источником дохода монастыря были средства, получаемые от рассылки исправленных священников. Сумма этих средств неведома, монахи старательно скрывали их от властей, но понятно, что аренда священника на год обходилась старообрядческой общине в 200—500 рублей, а неизменное обзаведение священником стоило от 500 до 2000 рублей. На основании имеющихся свидетельств о численности «исправленных» в монастырях попов Н. С. Соколов оценивает прибыль каждого из иргизских монастырей только от этого вида деятельности в 20 000 рублей раз в год.

Другой принципиальной статьёй дохода были средства, приобретенные от широких монастырских землевладений. При наличии 8312 десятин земли монастырь засевал только около 40 десятин озимыми и яровыми хлебами, остальное обычно сдавалось в аренду. Обработка земли велась вольнонаёмными работниками, в уборке помогали и близлежащие крестьяне-старообрядцы. Собранный хлеб обрабатывался на монастырском хуторе и перемалывался на монастырских же мельницах. Мельницы также сдавались в аренду.

Монастырь занимался скотоводством, держа до тыщи голов скота, из которых в 1827 году крупнорогатого было 105 голов, а лошадок 67. На зиму заготавливалось только луговое сено, потому что степное вытравлялось стадами за лето. В неплохой году удавалось собрать до 300 стогов, в нехороший — до 100, но эти числа могли быть существенно выше, если б для косьбы сена не нанимались рабочие с правом получать за труды половину сбора. При слабеньком контроле со стороны монахов фермеры хорошо наживались на схожей работе.

Рыбные ловли на Иргизе и в примыкающих озёрах эксплуатировались неискусно, иногда ловли сдавались в аренду, но при ловле своими силами монастырь всё же раз в год добывал до тыщи пудов сазана, судака, сома, леща, карася, окуня, линя, щуки и ерша. Имелся пчельник, но невзирая на постоянную нужду в воске для свеч, он был не особо развиваемым и находился в небрежении. Доходы поступали и от лесоводства, леса на монастырских землях находились в ведении лесного департамента, что содействовало их сохранению и мешало обесцениванию, при том, что раз в год вырубаемого леса с излишком хватало на отопление монастыря и нужные постройки.

Пожертвования монастырю также были серьёзным источником дохода. Четкие суммы на данный момент выяснить нереально, ну и тогда о их знали только настоятель и казначей. Пожертвования были 2-ух видов. Одни вносили паломники в качестве вроде бы косвенной оплаты за приём, за поминание родственников на здравие, запись в синодик для поминовения и тому схожее. Не считая того монастырь рассылал по всей Рф сборщиков подаяний, избранных из числа более добросовестных и достойных иноков. Им давалось сопроводительное письмо, разъясняющее цели сбора, обычно указывался какой-либо ремонт либо украшение храма, и шнуровая книжка за подписью настоятеля, куда вносились все собранные пожертвования. Такие подаяния были не только лишь валютные, да и вещественные: в столичных городках жертвовали церковную утварь и материи для облачений, в Сибири — железо и медные изделия, на Дону — вино и фрукты, на Урале целые транспорты рыбы всех видов, в Казани — кожу, в Ярославле — полотно. Дарители не оставались без ответного дара в виде иконки, крестика, просфоры — дешёвых по стоимости, но очень принципиальных для религиозных людей предметов.

Только по официальному сообщению настоятеля властям раз в год монастырь получал доходов на сумму от 8000 до 16 000 рублей, хотя в реальности числа были существенно больше, потому что в этих сведениях вполне отсутствовали доходы от рассылки священников и непонятно, чтоб остальные статьи поступлений учитывались стопроцентно. Никаких припасов капитала монастырь не имел, в случае недостатка настоятель занимал нужные суммы у личных лиц, с которыми расплачивались при экономии в другие годы. Настоящие доходы монастыря никому не были известны, не считая настоятеля и казначея, никто из которых не оставил записей для историков.

Самыми большими постоянными статьями расхода для монастыря являлись вино и взятки либо, по другим сведениям, взятки и содержание обители. Губернские церковные и штатские власти, помня о королевском покровительстве, фактически не вмешивались в монастырские дела, не чиня никаких препятствий старообрядцам, а посреди чиновников рангом пониже только ленивый не получал подношений от монастырей, и место вольского исправника числилось самым доходным в губернии:

Раскольники богатством своим развращают чиновников, склоняют их на свою сторону и принуждают их, мздоимством увлеченных, делать то, что тошно законам и целям страны.

Клирошане получали казённую одежку и обувь, также каждый квартал долю из делившейся церковной кружки по личным заслугам, обычно от 5 до 50 рублей. Священники получали по 2 рубля за каждую обедню, дьяконы по рублю и долю из кружки по заслугам — за месяц выходило никак не меньше 40 рублей. Также каждый квартал происходило разделение по кельям средств, получаемых на молебны, панихиды и прочее — суммы выходили достаточно значимые, потому что треб совершалось сильно много. Не считая того была практика личных подношений от богатых гостей конкретно в руки инокам. Беря во внимание низкие цены в первой трети XIX века можно констатировать, что монастырские жители всегда имели в своём распоряжении достаточное количество свободных средств для ублажения не только лишь потребностей, да и прихотей.

С ростом благосостояния росло и отклонение от начальных уложений о монастырской жизни. Так нарушался принцип общежительности, за иноками было признано право принадлежности, им не стали выделять содержание и одежку, оставив эти вспоможения только для престарелых бедняков и трудников. Общая трапеза была только для вида, хотя и не мачалась скудностью: в торжественные деньки подавалась рыба, каша из пшена с маслом и молоко, в будние — щи из сырой капусты и каша из обдирной пшеницы с постным маслом, всегда было много огурцов, кислой капусты и хлеба. По кельям же иноки поправлялись еще лучше, нередко послушники готовили для собственных духовных отцов совершенно не монашеские блюда из птицы и говядины.

Монастырские характеры

Одним из сложных и нерешённых в историографии вопросов касательно монастыря является вопрос распространённости посреди монахов более тяжких, чем нарушение поста, прегрешений против иноческой жизни, в особенности в последние годы его существования.

В значимой части источников отмечается, что нахлынувшее достояние изменило жизнь в обители. Если в 1-ые годы после собственного появления монастырь был центром аскетизма, то позже монахи в значимой степени отошли ожидаемой от иноков скромности. Труд в монастыре не стал воспользоваться почтением, у многих появились личные хозяйства, а на местности монастыря в празднички и выходные устраивалась ярмарка, на которой продавались в том числе запрещённые для монахов чай, табак, сахар.

Вначале оппозиционное настроение по отношению к официальной Церкви привело к тому, что в обитель, по неким источникам, принимались любые беглые православные попки. У их не спрашивали ни документы, ни предпосылки, по которым они впали в немилость. В то же время, многие приходившие в монастырь были лишены сана за неподобающее поведение — за корыстолюбие либо дебоширство. И от собственных привычек они не желали отрешаться и на новеньком месте. К тому же практически все сбежавшие на Иргиз священники были вдовцами, и, не имея способности по канонам вступить во 2-ой брак, многие нарушали седьмую заповедь. И хотя священники проживали не в самом монастыре, о схожих нарушениях знали иноки, но последний недостаток старообрядческих священников вынуждал закрывать глаза на их поведение. Такое попустительство привело к тому, что и монахи монастыря скоро стали открыто посещать примыкающие раскольничьи поселения, чтоб свести близкое знакомство с обратным полом. Один из иргизских старожилов в собственных «домашних записках» писал: «За Волгою для кузнецов недоставало углей на ковку цепей, в которые заковывали нетрезвых и буйных иноков и попов, а в кабаках — вина, из-за сластолюбия наших скитников, которые подражая в сластолюбии мусульманам относительно их гаремов, подобно им и свою религиозность соблюдали».

«Пьянство сопровождалось развратом: нелегальные связи монахов с монахинями „не поставлялись в постыдную жизнь“; в особенности много бесчинств творилось летом, во время уборки хлеба, также на гульбищах по огромным праздникам»

Иеромонах Арсений писал: «Незаконные связи монахов с монахинями и обычное их вкупе пребывание не поставляли в постыдную жизнь; всякие празднички монахини и послушницы бывают в мужском монастыре под предлогом богомолья. И позволяют для себя ночевать в кельях общих с монахами, а клирошанки — у клиросских и угощались пьянством в безмерной степени, а позже монахи с клиросскими, напротив, в женском монастыре без всякого зазора и деньком и ночкой. Многие монахи были женаты и имели собственных жен в монастырях».

В собственной докладной записке епископ Иаков (Вечерков) винил настоятеля монастыря Силуана в связи с девкой Александрой, проживавшей в Покровском монастыре в келье старицы Олимпиады столичной, инока Иосафа в связи с инокиней Павлиной Лавпинской, в келье которой в Покровском монастыре он и жил, повсевременно пьянствуя, но записка эта в своё время была оставлена без внимания.

А. Леопольдов писал: «… во всякое время открыт был дамам вход в мужские скиты. Время от времени дамы проводили целые ночи в мужских скитах, а иноки в дамских, и это не числилось нарушением скитских правил. От таких связей рождались детки, которые здесь же и воспитывались под именованием сирот. Много девиц умерщвляли собственных деток и кидали в Иргиз. Дебоширство развивалось в широких размерах и прикрывалось одною наружною личиною, лицемерием, и то только при людях посторонних»>. При всем этом считается, что посреди русских старообрядцев монастырь продолжал воспользоваться почтением и оставался религиозной святыней.

Но уже в конце XIX века отмечалась очевидная ненейтральность публикаций с схожими фактами, а именно статей Ивана Добротворского, ставших почти во всем первоосновой для таких утверждений:

«Тенденциозность — их основной недочет. Тенденциозная идея сквозит на каждой страничке, сквозит нецеремонно, как новенькая заплатка на старенькой одежке. Создателю во чтоб то ни стало охото обосновать, что в расколе — все было плохо, в православии — было хорошо» Утверждения о том, что старообрядцы воспринимали в священники хоть какого беглого попка опровергаются сведениями игумена Высоковского единоверческого скита Герасима, человеком «заслуживающего доверия и сведущего в делах раскола» по воззрению митрополита Столичного и Коломенского Филарета. Герасим в докладной записке в 1828 году утверждал: «Раскольники кропотливо разведывают, не запрещён ли беглец в священнослужении либо не лишён ли сана; такого никак для священнодействия у их не приемлют.». Н. С. Соколов считает, что подход к оценке пригодности беглеца к перемазыванию зависел в большей степени от личности определенного настоятеля.

Современные исследователи истории иргизских монастырей в большей степени считают сведения о бессчетных прегрешениях монахов преувеличением и частью антираскольничьей пропаганды, отмечая, что сведения об их возникают только в поздних источниках XIX века, причём изданных Синодальной церковью, и не подкрепляются архивными документами. Узнаваемый факт обнаружения при восстановлении Средне-Никольского монастыря нескольких потаенных детских захоронений связывают с русским периодом, когда на местности монастыря находилась колония.

Монастырская жизнь

Важным и непременнейшим элементом жизни в монастыре были богослужения. Как выше отмечалось, их посещение было неотклонимым для всех, и это было очень сложным делом. Вечерня сменялась правильными канонами и повечерием, после ужина следовали отпустительные молитвы на сон будущий, утреня, часы, обедня, а под празднички к утрене присоединялось всенощное бдение, тянувшееся часов до 7. В особенности длительно тянулась обедня, из-за массы желающих принять причастие. Время от времени соборные старцы высылали службу у себя по кельям совместно со своими евангельскими детками.

Приезжие старообрядцы не входили в церковь без молитвы, за ранее прочитанной над ними священником либо иеромонахом — «прощи». Монастырские обитатели входили без прощи, но с подготовительным троекратным земным поклоном с крестным знамением иконе, находящейся над входом в храм. Войдя в церковь, они отвешивали семь поклонов, в будни земных, в праздничек поясных. Мужчины в храме размещались раздельно от дам. По окончании службы вновь слушали прощу либо отпустительную молитву.

После обедни начиналась трапеза, к которой келарь созывал ударами лупила либо клепала, также делал три удара в колокол. Входящие в трапезную отвешивали три поклона, читали совместную молитву и только позже приступали к обеду. Обед проходил в полном молчании, только по праздничкам принятие пиши сопровождалось звучным чтением вслух одним из иноков четьи-минеи либо торжественника. Обед оканчивался новыми молитвами и 12-ю поясными поклонами. Ужин проходил аналогично, только изменялись читаемые молитвы, да поклонов было уже 17.

Убранство монастырских келий было самым бедным: грубо сколоченные лавки и стулья, кровать заменялась рогожкой либо войлоком. Единственным украшением была божница, уставленная обилием образов иконописной либо литейной работы. Под ней у грамотных держались книжки: псалтирь, часослов, цветники и патерики. У неких имелись картины религиозного содержания.

В монастырской школе ученики изучались все нужные благочестивому человеку познания. Изучалась славянская азбука, проходились часослов и псалтирь, назубок обучались каноны и стихиры. Ученики также учились письму, причём учили писать и обычной скорописью, и церковными знаками, и крюками для певчих книжек. Параллельно шло обучение пению по крюковым ноткам. Пели по октоиху, обиходу, для практики проходили ирмосы, стихиры, евангелие и обедницу. Давались уроки рисования, хотя и в умеренных размерах: учили копировать картинки, большие слова и остальные декорации со древних рукописей. Уроки шли днем, длилось и после обеда, начинаясь и оканчиваясь молитвами. За порядком в классе смотрел старший ученик, с которого взыскивали за все недосмотры. В качестве наказания применялось постановка на колена с обязательством положить известное число поклонов, время от времени ученики наказывались ударами розгой либо плетью, время от времени даже сажались на цепь в тёмные чуланы.

Роль в обитатели обители воспринимали и монахини из примыкающего Верхне-Покровского монастыря. Они нанимались делать различную работу в обители: шили инокам бельё и платьице, мыли перед праздничками кельи и церкви, поливали монастырский сад и келейные палисадники.

Единоверческий монастырь

С принятием единоверия в самом монастыре не достаточно что поменялось. Различия в богослужебной практике были малозначительными. Насельник Спасо-Преображенского единоверческого монастыря Фёдорвей Парфеньев, нередко бывавший и в старообрядческом монастыре, пишет так, что «богослужение в (единоверческих) монастырях отчаливает все по старенькому чину и Уставу…»

До начала гоненией и преследований братии, в монастыре проживало до 400 человек. После воззвания численность братии сократилась. В 1860 году в монастыре проживало 36 человек, посреди которых архимандрит-настоятель, три иеромонаха, священник, иеродиакон, диакон, монах, два рясофорных послушника и три стихарных послушника. С марта 1851 по 1891 год настоятелем монастыря был архиепископ Иосаф. Указом Святейшего Синода в декабре 1891 года настоятелем стал иеромонах Тихон (И. И. Оболенский), по такому случаю возведённый в сан архимандрита.

В ноябре 1894 года указом Синода при монастыре был открыт единоверческий приход, назначен единоверческий притч. Позиции старообрядчества в регионе как и раньше были сильны, и приход создавался в миссионерских целях.

В конце XIX века в монастыре была открыта одноклассная школа, для обучения мальчишек, проживавших в монастыре, единоверческому чтению и пению. Скоро она была преобразована в церковно-приходскую. В ней открылся 2-ой класс с миссионерским отделением, готовивший священников для единоверческих приходов. Также учили переплётному делу, золочению церковных книжек, канцелярскому делу. В 1899 году при школе был открыт учительский класс. Если на первых порах в школе училось только 14 человек, то к 1907 году — 91, причём они все находились на полном содержании, взамен выполняя различную монастырскую работу: пономаря, звонаря, пели в хоре, прислуживали в трапезной. Всего же к 1915 году в обители проживало совместно с учениками около 130 человек.

С 1901 года в штате монастыря появилась должность наместника, которую по 1916 год занимал архимандрит Макарий (М. А. Личиков).

Закрытие монастыря

На основании декрета об отделении церкви от страны постановлением Николаевского уездного Совнаркома от 26 января 1918 года монастырь был закрыт. Монастырские храмы были отданы под различные учреждения: Преображенский — под театр, Сергиевский — под склад, Введенский — под колонию. В текущее время на бывшей монастырской местности находится санаторий «Пугачёвский». От монастырских строений сохранились два отчасти построенных корпуса и полуразвалившаяся часовня.

Имущество монастыря

Верхне-Спасо-Преображенский монастырь сначала XX века

Ещё в 1790 году стараниями Сергия (Юршева) земли монастыря были разделены от удельных земель фермеров Мечетной слободы. Саратовский уездный землемер Попов отмежевал на левом берегу Иргиза достаточное количество земли, чтоб избавиться от чересполосицы. Стараниями Павла Рунича в 1799 году было проведено новое межевание, по которому Верхне-Успенский монастырь получил во владение гигантскую местность. Александр I в 1804 году подтвердил предварительное распоряжение Павла I и закрепил за монастырём отведённые земли в вечное использование. Монастырю принадлежало 670 десятин 490 сажен пашни, 396 десятин 64 сажени сенокосов, 800 десятин 1132 сажен лесу. Сам монастырь и хутор занимали 8 десятин 100 сажен. Солонцы занимали 570 десятин 30 сажен, третья часть из их относилась к комфортной земле. Через монастырские земли пролегала большая дорога из Саратова в Уральск, по которой бывал прогон скота — она занимала 160 десятин 1000 сажен, просёлочная дорога занимала 18 десятин 500 сажен, болота — 3 десятины 1000 сажен, Большой Иргиз, озёра и овраги — 228 десятин 600 сажен. Всего же комфортной земли за монастырём числилось 7522 десятины 841 сажень, а неловкой 790 десятин 740 сажен — в сумме 8319 десятин 1561 сажень.

Земля глинистая и солонцеватая, хлебопашество выполнялось без удобрения. Часть земель сдавалась в аренду, но на этой земле находился и дамский монастырь, имевший «под поселением своим около четырёх десятин, да под огородами и бахчами десятин до пятнадцати либо более». Лес частью дубовый, вязовый, осиновый, кленовый. Время от времени встречались берёза, терновник, жимолость, чилижник, волжанник и полевые персики. Но строевого леса было очень не достаточно, шириной в отрубе до 5 вершков.

Статистическое описание

В 1827 году было составлено статистическое описание монастыря, сохранившее вид и хозяйство монастыря в тот период.

По нему монастырь занимал в окружности около 440 сажен, был обнесён древесной оградой с 4-мя древесными воротами. В монастыре 79 келий, все древесные, одна братская келарня и пекарня. В отдельной каменной постройке со сводами хранятся около 80 церковных старопечатных книжек, пергаментный свиток иеромонаха Феодосия о совершении литургии. Имеется два хлебных магазина, три сарая, конюшня, скрытые тесом и драньем, 5 колодцев и маленькой плодовый сад. За монастырскою оградой, на маленьком расстоянии древесная кузница, скрытая дёрном.

На берегу Иргиза находился монастырский хутор, построенный в 1780 году для молотьбы, уборки и хранения хлеба и иных монастырских запасов и скотоводства. В нём находилось семь келий, келарня, совмещенная с пекарней, скрытые драньём и травой, два хлебных амбара, четыре загона для скота, скрытые травой, один овин с ригою. В четырёх милях от хутора находится пчельник с одной древесной келью и 2-мя омшаниками, на пчельнике 50 ульев пчёл. Поблизости хутора два кирпичных сарая о 2-ух горнах.

Имелось две водяные мельницы на озере Калач, одна в одну поставу, 2-ая в две; и одна ветряная в две поставы, расположенная около хутора. При большенном разливе Иргиз соединялся с озером Калач, а при убыли воды течения хватало для работы мельниц. В сухие же годы озеро усыхало и мельницы не работали

В качестве большого скота содержалось 35 рабочих волов, 20 дойных скотин, подтёлков и остального стада — 50 голов, 20 лошадей-маток, 2 коня, 30 юных и 15 ездовых лошадок.

В монастыре было две церкви. Одна прохладная, древесная, окрашенная, с колокольнею, построенная на старый манер, скрытая железом, с установленными недельными часами и 10 колоколами. 2-ая тёплая — каменная, пятиглавая, с древесным накатом и осьмериком, тоже скрытая железом. Образов и церковной утвари было довольно: на престоле был серебряный ковчег с густой позолотой, один стоивший тыщи рублей, и сосудов, паникадил, евангелий, крестов и риз на видах серебряных с каменьями и жемчугом и густо вызолоченных, всего приблизительно на 40 тыщ рублей. Также в монастыре на кладбище имелась маленькая древесная часовня.

Предстоящее развитие

В предстоящем территория монастыря была обнесена каменной стенкой с башнями по углам. В стенке имелось трое ворот. Средние, Святые, были расписаны ликами святых. На усадебной площади размещались жилые и служебные корпуса. Четыре каменных корпуса занимали настоятель с братией, а в иных находились переплётная мастерская, гостиница для богомольцев, бесплатная поликлиника на 6 коек, лечившая страждущих близлежащих обитателей.

На озере Калач 5 сентября 1855 года была построена древесная часовня в память Николая I, а в 1886 году — плотина с воротами для пропуска либо задержания талой воды. На озере ловили рыбу, которая отчасти доставлялась на монастырскую кухню, отчасти продавалась. 7 февраля 1897 года Самарская духовная консистория приписала к монастырю деревни Преображенка и Малая Таволожка.

Во 2-ой половине XIX века в обители было 4 храма. Наистарейшем — каменный прохладный однопрестольный храм во имя Преображения Господня, был построен ещё старобрядцами. В церкви имелся полукруглый алтарь, трёхкарнизный иконостас с колоннами и полуколоннами и три паперти. Имелась раздельно стоящая каменная трёхъярусная колокольня, с одноэтажным каменным пристроем с западной стороны, в каком находились ризница с церковной утварью, библиотека и лестница на фактически колокольню.

15 ноября 1856 года в обители была освящена новенькая каменная тёплая церковь во имя преподобного Сергия Радонежского. Меж церковью и трапезной во всю ширину строения имелся притвор с 4-мя дверцами: дверь с восточной стороны вела в церковь, с западной — в трапезную, а с северной и южной — к паперти. Позже, в 1866 году, трапезную перестроили в придел во имя святителя Николая Чудотворца. А в 1896 году вновь пристроили к церкви трапезную.

В 1857 году в настоятельском корпусе монастыря была построена ещё одна церковь: каменная тёплая домовая однопрестольная церковь во имя Введения во храм Пресвятой Богородицы. В ней был двухъярусный иконостас с витыми колоннами и полуколоннами, увенчанный резьбой.

На монастырском кладбище 17 сентября 1885 года была освящена ещё одна каменная тёплая однопрестольная церковь во имя Всех Святых. Под этим храмом находилась усыпальница.

Всего во владении монастыря находилось до 400 икон, в том числе очень ценных. Имелись и другие реликвии, к примеру пергаментный свиток иеромонаха Феодосия о совершении литургии, с различными постановлениями о церковных чинах, написанный в 1424 году. Общее имущество монастыря оценивалось в 200 тыщ рублей